Натали Тумко

 

 

ДОМ, КОТОРЫЙ ГУЛЯЛ САМ ПО СЕБЕ

Андрей (он же Дюша, как звали его друзья) открыл глаза и понял, что дом куда-то идет. Ни о чем подобном они с вечера не договаривались, и это было очень подозрительно.

Дюша вспомнил о свидании. И сплюнул в сердцах с досады.

- Что ты опять натворил? !

            Дом виновато замер, пойманный на месте преступления.

- И как, по-твоему, я должен объясняться с Катериной? Она подумает про меня, бог знает что! Она подумает, что я удрал, бесстыже удрал, и знать меня больше не захочет. Ты этого добивался? 

            Молчание злорадно сообщило, что дом добивался именно этого и счастлив, что хозяин так хорошо его понял.

            Считалось, что трехгодовалый дом  склонен остепеняться, врастать на одном месте и двигаться только в случае опасности или по приказу хозяина. Дюшеному дому стукнуло уже двенадцать. И он игнорировал право хозяина на оседлую жизнь.

- Может, ты у меня болен?

            Дюша встал с постели, подошел к стене и потрогал ее рукой. Никакого озноба. Теплая сухая поверхность говорила о том, что все с домом в порядке, просто придуривается.

            Однажды дом действительно заболел: промочил в болоте свои тощие куриные ноги и вместо того,  чтобы спокойно обсохнуть, затеял неприличную погоню за лягушками по тому же самому болоту. К вечеру его ноги стали заплетаться, а стены покрылись липкой слизью. Дом просидел недвижимо несколько дней, пока Дюша оттирал его всякими мазями, топил изнутри, чтобы прогреть трясущиеся своды, в общем, старался и хлопотал вовсю. И вот – благодарность.

- И это твоя благодарность?  - спросил он вслух. – Хочешь, чтобы я всю жизнь так и прогулял холостяком? А я детей люблю!

            Дом, в целом, против детей ничего не имел. Даже наоборот. Но вот эти дамочки... Может, можно обойтись без них?

- Ну как я тебе без них обойдусь? Балда, что мне, почкованием размножаться?

            А нельзя?

- Нельзя. И не хочу! Хочу жену, чтобы заботилась обо мне и любила. И тебе она, кстати, ничем не помешает. Тебе давным давно пора остепеняться.

            Дом не хотел остепеняться.

            Дома от природы были бесполы. Но как-то повелось, что люди наделяли их тем полом, к которому относились сами. Часто от хозяина передавался дому характер и кой-какие привычки. Но тут случай был совершенно противоположный: Андрею хотелось просыпаясь видеть в окне тот же пейзаж, что и накануне вечером – для дома это было невыносимо: самое малое, что он делал – это поворот вокруг оси, а случалось, что выходя поутру на порог, Андрей обнаруживал возле этого порога, например, Тихий океан. Андрей мог часами лежать на софе, глядя в потолок – дом не умел бездействовать. Ну, хотя бы дырочку в земле поковырять?.. А?

Открыл дверь, посреди двора – котлован.

            Однако в остальном и дом и Дюша отлично понимали друг друга. Разумеется, если речь не заходила о женщинах. Что тут начиналось!

            Андрей кипятился, говорил, что бросит все, найдет себе мертвый дом и останется жить там навсегда. Правда, сам он в это не очень верил: он не понимал тех, кто селился в умерших домах, не понимал, как можно жить среди таких холодных стен и не чувствовать, как волна теплого ожидания встречает тебя, когда ты возвращаешься с прогулки или от гостей.

            Андрей оделся, собрал кровать и выглянул в окно. Время шло к обеду, день стоял пасмурный, серый. Он разгреб компас, удалив с него выпавшие из ящика тряпки и книги, и внимательно вгляделся, пытаясь определить, где они сейчас находятся.

- Если ты переплывал ночью что-нибудь, пеняй на себя, - пригрозил он дому.

            Компас показывал, что они все еще на материке. Хотя, проспи Дюша на лишних три часа дольше – и никто не поручился бы за это.

            Искать Катерину теперь не имело смысла. Если она и согласится подождать его возвращения, то уж никаких гарантий нет, что на следующую ночь дом не выкинет что-нибудь еще в этом роде и не удерет, скажем, на Аляску. Впрочем, там ведь тоже есть женщины...

            Размышления о женщинах были прерваны криком. Женским криком.

            Дом испуганно вздрогнул и на всякий случай попятился.

- Вперед, трус! – устыдил его Андрей. – Мы обязаны прийти на помощь!

            Дом врос в землю.

- Эх, ты. Какой ты мужик, если можешь оставить в беде даму?

            Судя по всему, дом нисколько не возражал, даже напротив, - пусть себе эта дама пропадает в своей беде, - одной дамой меньше будет.

            Андрей выскочил наружу, побежал на крики, которые теперь перешли в рыдания, и увидел чей-то небольшой ухоженный дом. Рядом с крыльцом сидела черноволосая девушка, она рыдала, прижимаясь к дому, и Дюша сразу понял причину: дом умирал. Его окна уже оплыли, двери почти заросли, а чешуйчатая крыша облезла и напоминала сейчас плохо очищенную рыбу.

            Рыдания девушки становились тише, Дюша различил некоторые слова:

- Как же... помогите кто-нибудь... девочка моя, как же я без тебя...

            Дом был вросший. Молодой, ему было лет пять-шесть, не больше, и умирал не от старости, совсем нет...

- Что случилось? – спросил Андрей.

- Я ушла утром... – девушка еле произносила слова – слезы заглушали все. – Прихожу, а она... она...  Может, у вас есть какое-нибудь лекарство?

            Столько надежды звучало в ее голосе, что он почувствовал себя палачом:

- Боюсь, что слишком поздно. Я знаю эту болезнь. Если первые два часа ничего не предпринять... Не плачьте так... вот, платок.

- Это... ваш дом?

            Андрей обернулся: его домик опасливо подкрадывался, дрожа от страха и любопытства одновременно.

- А... да. Не обращайте внимания, он ужасный трус.

            Закрапал дождик. Андрей понял, что надо что-то делать.

- Знаете, я предлагаю  пойти ко мне, сейчас мы все равно ничего уже не сделаем, а когда ваш дом закостенеет... простите. Через пару часов можно будет его вскрыть, забрать вещи и все, что вам дорого. Давайте, я помогу вам встать. Это – грибы?

            Он увидел рядом лукошко. Девушка едва кивнула.

- Их тоже можно взять с собой. Я умею варить грибную кашу.

- А... а эта болезнь не заразна? Ваш дом не пострадает?

- У него прививка. Меня зовут Андрей.

            Она кивнула, но своего имени не назвала. Девушка была слишком напугана и расстроена. Она не замечала дождь, не замечала, что идет босиком – туфли остались у крыльца, и наверное, не замечала самого Андрея, хотя опиралась сейчас на его руку и шла в его дом. Кстати, дом!

- Иди сюда, подлец! Не заставляй нас топать лишние метры.

            Дом послушался. Понял, что сейчас хозяину не до споров.

- Он все еще ходячий?  - спросила девушка, впрочем, скорее не из любопытства, а что бы что-нибудь сказать. – Кажется, ему уже десять?

- Двенадцать, - уточнил Андрей. - И все никак не осядет.

- А моя быстро вросла. Всего два года бродила... Я не против, мне это место нравится. Нравилось...

Он усадил незнакомку на диван, сам в ускоренном темпе принялся готовить обед, (а кому и завтрак).

После обеда девушка пришла в себя и выразила желание поскорее уйти с этой страшной поляны, ставшей кладбищем для ее любимого дома. Андрей сходил в дом, забрал вещи, указанные в составленном списке. После чего они тронулись в путь.

Девушка истосковалась по разговорам, и они проболтали целый день. Столько нашлось общих тем!

А к вечеру, утомленные событиями и разговорами, они неожиданно обнаружили, что стоят на великолепном склоне: внизу расстилались поля, позади – возвышался лес, а наверху сияло предзакатное солнце.

- Я понял, - сказал потрясенно Андрей, - Я теперь понял, почему мой дом не останавливался... Он искал это место. И я его искал! Только не знал об этом. По-настоящему мне не хотелось жить ни у моря, ни в лесу, ни в пустынях... не мог вообразить, что есть в мире такая красота...

            Солнце садилось, окрашивая все вокруг в причудливые цвета, и эти цвета менялись каждую минуту. Легкий ветерок шелестел листвой позади, в мире царили покой и единение.

- А там можно будет установить качели, - сказала девушка. Андрей взглянул и понял, что лучшее, чем качели и придумать нельзя.

            Давно спустилась ночь. Дом прислушался к тому, что творилось у него внутри: там все было тихо, обитатели мирно спали. Тогда дом приподнял одну ногу и осторожно  переставил ее на метр влево. Замер. Внутри ничто не шелохнулось, и дом, успокоенный этим, побрел через темноту, рассчитывая к утру быть уже далеко от этих мест.

                                                                                                                                                        9. 12. 2000